Он вытащил две стодоллларовые бумажки и протянул ей остальные.

– Гудрид, спаси меня от самого себя! Будь, как всегда, моим банкиром.

– Какой смысл? Вы ведь завтра же попросите их обратно.

– В таком случае положи их в банк, на свое имя, – улыбнулся Арни. – Так я до них не доберусь. Я тебе доверяю.

И, как обычно, она растаяла, точно воск в руках.

– Если вы уверены, можете на меня положиться.

– Разве я иначе просил бы тебя об этом? – похлопал он ее по попке. – А может, мне лучше пойти с тобой и посмотреть, как ты ими распорядишься? Вдруг ты решишь их прикарманить на улице или еще где-нибудь?

Он подмигнул мне через плечо, когда они в обнимку покидали комнату. Впрочем, и без этого мне все было ясно. Бедняжка Гудрид!.. Всегда под рукой, когда ему охота развлечься между делом. Никогда не комплексующая по поводу безнадежности всей этой ситуации для нее лично. Но даже при всем своем эгоизме он испытывал какую-то особую привязанность к ней; а то, что она при случае выполняла роль его банкира, служило, пожалуй, единственной причиной, по которой у Арни водились хоть какие-то деньги.

Но мне вполне хватало своих проблем, чтобы еще глубоко интересоваться чужими. Быстро одевшись, я поспешил вниз.

Как и следовало ожидать, бар отеля в это время был практически пуст, если не считать одной девушки, которая сидела с чашкой кофе за столиком у сводчатого окна и смотрела на улицу. Я сразу понял, что имел в виду Арни, но он ошибся. Девушка, конечно, не была красавицей в общепризнанном смысле этого слова, но и отнюдь не страхолюдиной.

У нее была весьма характерная еврейская внешность, если еще можно пользоваться этим выражением без опасения быть обвиненным в расизме – гордое лицо с крупными чертами, словно высеченное из камня. Полные яркие губы, высокие скулы, выпуклые глаза – бесстыдно чувственное лицо, обрамленное длинной, до плеч, тщательно ухоженной завесой прямых черных волос. Это вам не Руфь в пшеничном поле, а горячая гордая маленькая царица. Пожалуй, скорее, Эсфирь или даже Иезавель